Разрушенное гнездо

Двадцать пять лет каждую ночь сквозь неприступные стены Соловецкого монастыря приходил Петра Калнышевского тот же сон.

Сначала откуда-то прилетали тысячи птиц. Они солнечно трепетали крыльями, отгоняя слепую казематську ночь, потом подхватывали его и несли куда-то далеко на прозрачные плесы. Он всегда угадывал в тех плесах днепровские заводи. Однако вместо покоя то открытие внушало на него непреодолимый жаль, ведь везде он видел множество заброшенных гнезд с беспомощными птенцами. Птицы совершенно не обращали на них, равно кружили над ясной гладью, садились на воду, взбивая мириады радужных брызг. Лишь одна большая белая птица отчаянно кричала, взлетев высоко в небо. И на ее крик из плавней выходил седой-пресивий дед с одним длинным белым усом. Калнышевский узнавал в нем колдуном усатого - уважаемые человека в Запорожье. Соловецкий монастырь - основан в начале 15 в. на Соловецких островах в Белом море; царское правительство использовало его как место для ссылки и заключения.
Усатый медленно собирал птенцов, что-то тихо приговаривая. Увидев Калнышевского, чародей сказал:

- Нет времени на разговоры с тобой, казак. Поговори он с моей вороной. Она мудра, все понимает.

С теми словами из дедушкиного плеча слетала ворона, садилась на руку Калнышевскому, и между ними начиналась необычная беседа строками нечутои им ранее песни:

«Эй вы, запорожцы, гей вы молодые, Но где же ваши ружья? «Ой наши ружья у господина в горнице, Сами мы в темнице». Позбиравшы всех птенцов, Усатый возвращался вороны и приказывал ей:

Ой полеты, галко, ой полеты, черная, Да и на Сечь рыбы есть. Ой принеси, галко, ой принеси, черная, от кошевого вести. В этот момент Калнышевский понимал, что дед не узнает. Он начинал громко выкрикивать, но слова не слушались: вместо признания, что он - кошевой Петр Калнышевский, уже много лет находится в заключении, рождались песенные строки:

Ой да уже же Галке, ой да уже же черной Да на Сечь не летать, Ой да уже же Галке, ой да уже же черной Ничего не сообщали слихаты. Здесь сон всегда прерывался. И начиналась бесконечная пустота в каменном мешке, который миг за мигом, год за годом отдаляла его с того дня, когда русское войско разрушило Сечь.

... Это произошло на Троицу. По приказу Екатерины II стотысячную армию, которая возвращалась с войны против Турции, окружила Запорожскую Сечь. Не ждали казаки такой коварства, не раз помогали царским войскам побеждать врага в южных степях и на море. Поэтому, не теряя надежды как-то помочь беде, казацкая старшина во главе с кошевым Калнышевским отправилась в российский лагерь вести переговоры. Однако их усилия оказались напрасными: российские власти уже определили судьбу Сечи.

5 июня 1775 в поле вывезли боеприпасы, клейноды, флаги и архив запорожской военной канцелярии; все остальное, кроме укреплений, подлежало уничтожению.

Упала и церковь Святой Покровы, в которой накануне во время праздничной службы, произошло досадное происшествие.

Забежал за Калнышевским в церковь небольшое щенка.

- Не к добру, братья, пес церкви вскочил, - отозвались казаки.

Стали выгонять щенка - ничего не сделают: куда кошевой, туда же.

- Оставьте его, - обратился к казакам чародей Усатый. - Ничто не поможет - неотвратимая беда.

«Или такую ??судьбу предсказал Сечи-матери старый колдун?» - Думал Петр Калнышевский, когда его, взяв под стражу, везли в Петербург.

Двадцать пять лет заживо замурован атаман искал ответы. Не мог понять странного сна, который я видел каждую ночь, пока однажды не пришел к нему - 110-летнего заключенного - гонец от императора Александра I с помилованием. Но Калнышевский отказался от свободы:

- В моей воли сломано крылья, - сказал он. - Белым птицей полетела она когда-то от разрушенного гнезда, к которому нет ей возврата, потому что не вернуть утраченную казацкую славу - Запорожскую Сечь. Посему скитаться нам вечно на чужбине.

За два года последний кошевой атаман Запорожской Сечи Петр Калнышевский скончался в Соловецком монастыре.

... Долго кружил в холодном небе большая белая птица, а затем растворился в молочном пидхмарьи, оставив память о себе в тоскливом песни, полетела за Днепровские пороги и еще долго звучала над разрушенным гнездом.