Давление большевиков на село

Ощущение непрерывного безжалостного пресса новой власти на село сохраняется в течение достаточно долгого периода - от середины 1920 до начала 1923 г .: «от нас разверстку берут уже больше, чем от нас принадлежит (14 февраля 1921) «Живется незавидной, кроме хлеба ничего нет, власть советская по-старому» (5 июля 1922) «Была раскладка подворная» (20 ноября 1922). Одновременно с 1920 года на село напала волна болезней, увечий, эпидемий, смертей, всевозможных личных проблем, и голодные 1921-1922 годы стали лишь продолжением целой полосы несчастий, которая началась раньше.

Только в 1923 начинаются записи, свидетельствующие об определенной стабилизации социальной жизни: «пошла хорошая работа, власть крепкая, с каждым днем ​​устанавливаются порядки и законы, переучет солдат и карт; налоги большие »(8 января 1923).

Другой крестьянский летопись - мемуары Михаила Егоровича Алексеева (1893-1986), жителя с. Петровки Мелитопольского уезда (ныне Новотроицкого района Херсонской области), участника Первой мировой войны, Георгиевского кавалера, унтер-офицера.

Его записи совсем бедные оценки и определения. События 1918-1920 гг. Представлены калейдоскопические, конкретные сцены совсем закрывают логику событий. Единственное внятное замечания автора касается того, что жители окрестных деревень всячески уклонялись от мобилизаций, то есть не желали воевать. Но «молчание» автора тоже является информативным: его можно уверенно истолковать в том духе, что крестьяне не имели особого расположения к власти, которую они наконец над собой получили; компартийная политическая сила и крестьянство существовали параллельно. Заметим: неопределенность, отсутствие оценок и даже суждений о событиях 1918-1928 гг. Не были следствием или проявлением неспособности или нежелания автора к обобщениям: ведь по поводу того, что делалось в 1929-1939 гг., В его мемуарах вполне сознательные аргументированные суждения .

Борьба за власть: устная традиция. Своеобразной летописью революционных лет является устное народное поэтическое творчество. Ее образцы наиболее полно представлены в фондах Архива Института искусствоведения, фольклористики и этнологии НАН Украины. Понятно, что свое видение народ в этих произведениях передал не только более общее, но и импульсивный.

«До 1917 года у нас в селе никаких движений не было, а было в 1917 году, крестьянство восставало враждебно кроме Директории, которую горячо поддерживали. Очень враждебно крестьянство относилось к деникинщины, против чего восставал с оружием в руках ».

«До Октябрьской революции население отнеслось враждебно, особенно богатый народ, а объясняется это тем, что тогда происходили страшные грабежи, проводимых преимущественно большевики».

Понятно, что школьники передавали не собственные воспоминания, а мысли и воспоминания взрослых. Понятно также, что не обошлось без учительских корректив и редактирования, но они были не особо жесткими, иначе в произведениях не сохранилось бы столько диалектизмов, русизмов (суржике) и элементарных посылок. Что касается, так сказать, цензуры, то она должна была носить скорее «просоветский» характер, чем наоборот: к тому времени уже прошла не одна чистка учительства и других категорий служащих, и взрослое население, особенно грамотное, знало, чем может обернуться нарушение общепринятых норм высказывания.

Совсем рано в народе сформировалось представление, что коммунист - это пришелец и проходимец. Народные сатирические переводы «О трех богов и большевика» и «Большевик и икона», рассказанные в Киевской области в 1928, когда слово «большевик» было полностью вытеснено словами «коммунист» и «партейний», бесспорно возникли на первом этапе знакомства украинского села с «Коммунар». В первом переводе боги решают послать на землю болезнь, «чтобы она выдавила всех большевиков и всех нечестивых людей». Одна вдова, которая подслушала разговор богов, предупредила двух большевиков, и те, запасшись символическими для революционной эпохи атрибутами - саблями и «бомбами» (гранатами), устроили засаду. Но встреча закончилась тем, что каждый, кто поднимал руку на богов, застывал каменной скульптурой. Прощаясь, боги оставили наставления: «Итак ребята не поднимайте сабель на старших от себя».

В коротенькой, на полстраницы, баечци уместился целый набор суждений: отнесение большевиков к худшей части человечества; готовность большевиков меряться силами с самими богами; неотвратимость наказания за безбожие; консервативное утверждение верховенства старших в человеческом обществе.

В переводе «Большевик и икона» сын одного человека «служил в большевиках» и, услышав об обновлении иконы, взялся расковыривать ее, чтобы развенчать обман, но его руки навсегда приросли к иконе. Будто совсем короткое сочинение, но он наталкивает на долгие размышления: о мировоззренческий конфликт отца и сына, о упрощенное понимание большевиками своей идеологической миссии, наконец, об иронии судьбы: кто презирает священные сосуды, обречен пожизненно носить при себе бремя мистики.

Ретроспективная самооценка власти. Относительно того, что и как происходило в период «военного коммунизма», имела свои воспоминания и компартийная власть. Ретроспективными признаниями о недавнем прошлом был пересыпан, например, выступление секретаря Екатеринославского губкома КП (б) У В. Иванова на пленуме губкома в ноябре 1924 В отличие от патриарха большевизма Ленина, который еще в 1919 поставил задачу «Не сметь ​​командовать! »преимущественно в академической политологическом, стратегическом плане, откровения ленинского адепта Иванова звучали исключительно в морально-этическом« разрезе »(как тогда любили говорить ораторы): в 1924, в разгар нэпа, речь шла не о возможной потере власти, а о невозможности заработать авторитет, уважение, доверие, право на лидерство в крестьянства. Понятно, что секретарь губкома не один сделал те открытия, которые высыпал на головы своих товарищей - об этом свидетельствуют частые ссылки на Каменева, Сталина и других, и неоднократное напоминание факта непосредственного участия в работе последнего пленума ЦК ВКП (б) - а также и важна деталь, пассажи предельной откровенности посыпались не сразу, не в ходе основного доклада «Наша работа в массах (особенно на селе)», а в заключительном слове, после того, как в ходе дискуссии участники пленума попытались приписать ему политический криминал.